маленький и нежный бот-шизофреник (anavuajna) wrote in femunity,
маленький и нежный бот-шизофреник
anavuajna
femunity

Category:

Женская тюрьма в России, часть 1. Ирина Липская: по мотивам идеологической ненависти

Доля женщин среди российских зэков невелика: в женских колониях сидят 46,4 тысячи человек, более 10 тысяч ожидают приговоров в изоляторах. Женщин в России по закону запрещено отправлять в колонии строгого режима; впрочем, от этого жизнь в женских колониях проще не становится. Тема женской тюрьмы — не запретная, но и не обсуждаемая: о том, что происходит за решеткой, общество практически ничего не знает; за исключением, может быть, самых громких историй — вроде письма участницы Pussy Riot Надежды Толоконниковой из мордовской колонии. По просьбе «Медузы» журналистка Татьяна Дворникова поговорила с тремя девушками, познакомившимися с российской пенитенциарной системой почти случайно — и выяснила, почему женские тюрьмы иногда похожи на детский лагерь, а иногда — на ад.



Ирина Липская: по мотивам идеологической ненависти

В ночь на 2 июля 2012 года золотистый автомобиль Nissan Sentra остановился возле московского клуба «Баррикада». В машине находились шесть человек, за рулем сидела 23-летняя Ирина Липская, выпускница журфака МГУ. В тот вечер в клубе играла популярная среди ультраправых команда Outlaw Heroes Standing. Из «Ниссана» вышли трое, кинули файер в сторону стоявших у клуба людей и бросились обратно, но навстречу из припаркованной рядом черной иномарки выбежали несколько человек и повалили нападавших. К виску оставшейся за рулем Ирины приставили пистолет, ей велели выходить. Девушка попыталась уехать, по колесам ее машины открыли огонь. На светофоре автомобиль остановили, выбили стекло, вытащили пассажиров наружу. Мужчины из иномарки оказались сотрудниками центра по борьбе с экстремизмом МВД РФ: они знали об акции заранее и ждали машину возле клуба.

Когда Липскую повезли на освидетельствование, в больницу к ней приехали родители. «Мам, не переживай, годик посижу и выйду», — говорила она. В итоге она провела полтора года в московском СИЗО № 6. Ей вменялись статьи 213 ч.2 УК РФ (хулиганство, совершенное группой лиц по предварительному сговору по мотиву идеологической ненависти) и 150 ч.4 (Вовлечение несовершеннолетнего в совершение преступления). Обвинение просило для нее восемь лет колонии, но в 2013-м девушка вышла на свободу по амнистии.

«Здесь у тебя систему сломать не получится, извини»

В больнице мне поставили диагноз «сотрясение мозга» — это так нас задерживали. В Пресненском ОВД я попросила попить, и мне в голову ударили пластиковой бутылкой с водой. После попала в изолятор временного содержания. От стресса ни голода, ни холода, ни жажды не ощущаешь. Все идет своим чередом: раздеваешься догола, тебя проверяют и с матрасом поднимают в камеру. На следующее утро позвали на санобработку; хозяйственным мылом помыла голову, волосы как пакля потом. Конечно, тараканы везде, грязь, но я не придирчивая.

После суда по мере пресечения — СИЗО. Ты сначала сидишь в камере метр на метр, там только койка-сидушка и окно. Оформляют, отправляют на карантин, там 12 человек уже. Камера в сине-голубых тонах, пол из скрипучих досок. Выкрашено все небрежно, на лестницах противный запах. Я нормально все переносила, духом не падала. И только через неделю поняла, что меня на два месяца здесь закрыли — для начала.

В шесть утра подъем — мне было плевать, спала дальше, не знала, что кровать надо заправлять. За это могли в дело нарушение записать. Подали молочную кашу — поела от души, чай дали сладкий. Мне показалось, все очень хорошо. Некоторые, правда, бились в истерике. Стояла одна такая, доказывала дежурному: «Вы меня ни за что посадили». А он ее вообще знать не знает. Не понимала она, что другие люди сажают. Сразу скажу — как на воле себя ведешь, так и там надо. Вежливость всегда ценится — все мы люди, и если ты туда попал, надо себя вести нормально. Без ссор проще добиться того, что нужно.

С первого дня в СИЗО я писала дневник, мама — молодец, сразу же сделала передачку: ручку, бумагу, еду. Без передачек трудновато, но выжить можно. Самое главное — кофе, чай, сигареты. Минимум тебе дают — кусочек мыла и еду, которую там приносят. Главное не быть брезгливой и щепетильной, потому что если будешь всего кичиться, сойдешь с ума. Такие тоже были.

В камере, уже после карантина, всех интересовала моя жизнь. Я рассказала, что участвовала в драке против нацистов, что мы срывали им концерты. Интересовались про внешний вид, про татуировки — на воле или в тюрьме их делала? Я думала: совсем они дебилы — такое спрашивать, как такие красочные в тюрьме набить можно? Начальница тюрьмы на мою татуировку «Ломай систему» посмотрела и сказала: «Здесь у тебя систему сломать не получится, извини».

В камере 40 человек. Есть хаты и поменьше — на 12 человек. Там ужасно: нет отдельного закутка для туалета, нет душа, негде уединиться, даже на своей кровати чувствуешь себя в окружении людей. Висит телевизор, не вся камера хочет его смотреть, а он постоянно включен, если старший так хочет. А ты книжку хочешь почитать — и хрен почитаешь! В «сорокетнике» такой проблемы нет — все на кухне пялятся в телек. Есть душ, три туалета. Можно спокойно затянуться сигаретой на толчке в одиночестве — хоть какое-то личное пространство. Между шконками места мало, но развернуться можно. Четыре кровати одноместные — для избранных: старосидов или мошенниц, старшая кладет туда только «денежных» женщин.

В камере стригутся, волосы красят, педикюр можно сделать. Разрешают передавать косметику. Подруга-визажист красилась каждый день как на праздник и всех остальных красила, промышляла этим. Для тех, у кого есть деньги, в СИЗО отдельно открыта парикмахерская, есть массажное кресло. Хотят построить солярий — заключенные постоянно автозагаром мажутся, чтобы выглядеть поприличней. На тех, кто умеет за собой следить и у кого есть бабки, нет отпечатка тюрьмы.


Заключенные СИЗО № 6 во время подготовки к показу мод, 3 марта 2013 года

Образованные женщины, в основном, сидят по 159-й статье «мошенничество» — богатые, за плечами несколько институтов, у государства пару-тройку миллионов украли. Они ведут себя как на воле: царицы, пальцы веером, сотрудничают с администрацией. Если ты попробуешь их поставить на место, то могут и в карцер закинуть, и вписать в дело, что ты злостная нарушительница.

У каждой камеры есть старшая — следит за порядком. Если нет старшего, все будут делать, что хотят — после отбоя разговаривать, не убираться. Будет как у второходов — бардак, разруха полная. Со старшей и спрос: если что-то не так, получает люлей за всех, ей выговаривают, почему не уследила. Старших выбирают камерой. Может назначить и администрация — тогда они сотрудничают, сдают информацию о других заключенных и получают за это привилегии — телефоны. Задача таких старших — подселить новеньких к тем, кто узнает подробности об их эпизоде. Тебя сильно раскручивают, ты что-то о себе рассказываешь, доверяешься, а потом это в твоем деле появляется. В тюрьме лучше никогда ничего никому не рассказывать, даже если ты доверяешь человеку.

В моей первой камере была как раз такая старшая от администрации. Сидела уже несколько лет, а на зоне так и не была, хотя ее осудили давно. Якобы открыли новый эпизод в деле, и у нее опять суды. На колонию ехать очень боялась: думаю, она собирала информацию и сдавала администрации. Старшая к тому же оказалась националисткой. Она сразу поняла, кто я, положила меня поближе к себе, стала рассказывать, как в молодости была скинхедом, брила голову, как лысая в тюрьму заехала. Ей было где-то 36 лет. Вроде взрослая женщина, а все туда же. Идеологических споров мы с ней не вели. Я посмотрела на нее и подумала — что с ней спорить? Глаза у нее карие, волосы черные. Но оказалась вполне начитанной — у нее было много книг о политике, давала их читать.

Драк в камере почти не было — старшая их пресекала, за этим строго следили оперативники.

Единственное маленькое преимущество, если старший по камере от администрации — разрешают гораздо больше: готовишь с кипятильником, есть электрический чайник, нет бомжатника. Богатые покупают чайник на камеру и, конечно, у них есть отдельный для себя. Их чайником пользоваться не стоит — наорут и изобьют. На унитаз, который себе забили избранные, садиться нельзя — только тем, кому разрешит старшая. Доля справедливости есть: там много больных, и чтобы всем подряд не заражаться, идешь только на крайний унитаз.

В тюрьме почти все семейничают — вместе готовят и проводят время. Обычно семейники лежат на соседних кроватях. Так камера разбивается на несколько групп, остальных людей ты не замечаешь. Девушка моего возраста, которая лежала на нижней полке, предложила мне семейничать: «Пошли приготовим что-нибудь!» Первую неделю я была без еды, и мы начали вместе варить супы.

Администрация старается распределять людей, чтобы абсолютно бедных камер не было — ведь у многих нет родни. Если людей без передачек собрать в отдельную камеру, то это администрации не выгодно — придется давать местную еду в положенном количестве. Когда в камере есть богатые, можно сэкономить.

Есть и одиночки, кто ни в одну семью не попадает, тогда они между собой общаются. Одиночками обычно становятся героинщики — они выглядят как полукалеки прогнившие. Я с любым человеком общалась спокойно, не гнобила никого. Но близко их к себе не подпускала. Все наркоманы — продажные твари, доверять им нет смысла. В одной камере я семейничала с наркоманкой — потом пожалела. Она пересказала оперативникам всю информацию, которую я ей доверила.

Конечно, в камере возникает иерархия. Те, кто побогаче, заставляют других работать. Три раза в день нужно убирать камеру, и дежурным назначается один человек. Если ты не хочешь дежурить, ты можешь продать свое дежурство — в основном, за сигареты и еду. Если хочешь курить, то можно подойти и купить дежурство. На тот момент оно стоило 120 рублей.

Дежурство раз в месяц. Я дежурила только однажды. В этой камере — хотя в других иначе — первое дежурство не продается. Три раза в день ты моешь полы во всей камере, подметаешь, вытираешь пыль, три раза моешь раковину и туалет, протираешь столы — это очень тяжело одной. Все чистящие средства, шторки в душ тоже покупаются твоими родственниками. Потом я начала у мамы сигареты просить — девчонкам они больше нужны. Сама я не курила. Потом, правда, когда отвезли на освидетельствование в Институт судебной психиатрии им. Сербского, начала — там одни психи, попробуй не закурить.

Новый год в тюрьме тоже празднуют — сценками разными в камере. Наряжаются, раскрашиваются, сами придумывают, как повеселить остальных. Снегурочку так нарядят — такое только наркошам в голову прийти может, а не нормальному человеку. В каждой «семье» готовят праздничный стол: салатики всякие, торты, газировка. Отбой и подъем как обычно, но разрешают посмотреть телек до ночи. Администрация подает избранным алкоголь — не раз замечала. В «семьях» подарки дарят из того, что доступно в передачках: кремы, шампуни, всякую бытовую химию, самодельные открытки.

В медсанчасти мне сделали флюорографию и поставили туберкулез второй степени. Отвезли в «Матроску» — «Матросскую тишину», там единственная больничка в Москве, а но-шпа — единственное лекарство от всех болезней. На первом этаже гробы стоят и траурные венки висят. В «Матроске» не камера, а какой-то подвал: зима, окно выбито, прикрыто тряпочкой, холод адский. Вместо туалета — дырка в полу. Но если ты находишь, с кем пообщаться, то все переживешь.

Поселили вдвоем с девочкой, которая уже раз пять сидела — ей тоже поставили туберкулез. Очень редко можно найти язык со второходками, они борзые. Благо, эта оказалась более-менее человеком. Мы с пацанами переписывались, дороги гоняли. Это делать просто: на веревку наматываешь носок, кладешь в него какой-нибудь груз — луковицу или апельсин, потом записку — и бросаешь. Если вбок нужно — ты веревку разматываешь и вертишь, ее на швабру ловят другой камерой. Если вниз — просто спускаешь. Соседка ночью это делала. Ей парни присылали героин, метадон, она кололась, когда я спала. Потом с первого этажа бутылочка пришла, мы на троих ее распили — это к нам тогда еще убийцу в камеру подселили.

Поскольку соседка считалась крутой, пацаны ей телефон передали. Она мне давала позвонить совершенно безвозмездно, хотя такое редко бывает. И как-то ей за это предъявила администрация. Меня тогда отвели к адвокату, она осталась в камере одна и давай звонить. Дежурный мимо проходил, услышал разговор, открыл камеру, а она телефон успела в себя засунуть. И дежурному говорит такая: «А это я сама с собой разговаривала». И так ее осматривали и эдак, но она бывалая, телефон сохранила. Я на стену перерисовала иллюстрацию из книжки Гоголя — фигуру человека. Так она ему шприц подрисовала. Постеры развешивали из журналов. Телефон она так с собой и забрала.

После двух недель в больничке оказалось, что врачи — идиоты: то ли снимок перепутали, то ли неправильно диагноз определили, но никакого туберкулеза у меня не было. Привезли обратно в СИЗО, но в другую камеру — в моей мест не было. Я просилась даже на полу спать, девять месяцев там отсидела, все родное. Но в другой камере встретила очень хорошего человека — Лену, старшую камеры, не от администрации. Она сидела за то, что воровала церковное золото из палаток. У них семейный бизнес был такой, а она на шухере стояла. Когда семью взяли, мать на всех показания дала.

Никакого режима не было — гоняешь дороги, куришь в любое время. Но в такой обстановке тоже трудно. Лена была жутко безалаберной и просила меня ей помогать. Она не могла составлять списки, графики дежурств, проводить собрания. Так я стала старшей по чистоте. Например, нужны графики стирки белья — если в один день все 40 человек свое мокрое белье повесят, будет ад — окна же не открываются. В каждой камере раз в неделю собрания. Старшие рассказывают правила поведения тем, до кого они не доходят. Например, некоторые не смывают после себя в туалете. Это просто отвратительно. Свинарник разводят. Старший тогда ставит их на дежурство.

Думаю, процентов шестьдесят в камере — ВИЧ-инфицированные; у кого-то бытовой сифилис. Если человек свои женские дела на виду у всех оставляет, в такой камере не хочется жить. Это все объявляется на собрании, но никого специально не позорят. Надо относиться к людям по справедливости, по-доброму. Но жесткость тоже нужна, чтобы тебя слушали.

Я дольше всех сидела — десять месяцев, и для остальных стала своего рода бывалой. Ко мне по-другому относились, было уважение. Когда я начала общаться с Леной, она ушла от своих «семейных». Тогда они меня просто возненавидели. Была жесткая ревность, они стали воду мутить — пожаловались оперативникам, что мы с ней дороги гоняем, что у нас телефон есть. Пришла в камеру оперативница, такая блондиночка с розовыми ногтями, но баба жесткая. Построила всех, на меня смотрит: «Ты! Собирай вещи, в другую камеру переходишь. И без вопросов. Через час чтобы готова была». Я в шоке. Те, кто жаловался, стоят довольные. Мы с Леной сразу все поняли. В итоге даже не стала собирать вещи — думаю, пускай конвой приводят. Но за мной так и не пришли.

Во второй камере я была миротворцем — мне как старшей было дозволено устанавливать справедливость. Когда мусульманки молились, другие начинали жаловаться, что они всем мешают. «Эй, вы, чурки, совсем охренели?» — вплоть до такого доходило. Успокаивала. Потом подселили к нам девочку — молодая, 18 лет — у нее отсталость в развитии, сидела за то, что случайно во сне ребенка своего задушила. В других камерах ее избивали.

Тяжелее всех в тюрьме беременным. Осмотр врача нужен, а все девять месяцев к тебе никто не подходит. Ты родила, всем плевать, тебя сразу обратно отвозят, а ребенок там остается. Выкидыши часто. Надо иметь хорошее здоровье, силу духа. Некоторые ломаются, плачут сутками, вены вскрывают. За полтора года, что я там сидела, четверо повесились.

Был случай, когда в нашей камере пожилой женщине плохо стало. У нее давление, эпилепсия. Никто не хотел ей помогать. Мы «скорую» вызвали, а врачи говорят — все нормально будет, и тут же уехали. У нее синие руки уже, а администрации пофиг. В камере с ней начали прощаться. Под утро добились второй «скорой», врачи хотели срочно ее в больницу везти, дежурные тормозят: «Конвой еще не готов!» Мы думали, она так и умерла, а она через месяц вернулась — в реанимации полежала. Ей дали три года, но на зоне ей полегче будет — у нее инвалидность, работать нельзя, сможет на лавочке сидеть.

Многие хотели поскорее в колонию уехать — там можно прогуляться по территории. Были и те, кто боялся зоны — женщины опасаются изнасилований со стороны других заключенных: там много кобыл, которые принуждают. Но, в основном, почти все добровольно сожительствуют. И в тюрьме такое бывает. В первой камере старшая — та националистка — тоже спала с женщиной. В открытую, конечно, лучше этого не делать, но если ты старосид, к тебе претензий нет.

Как-то ко мне приходили правозащитники, брали интервью. Администрация бегала вокруг, сразу на «вы» начали обращаться, я даже руки назад не отводила, когда шла — они мне слова не сказали. Когда мне задавали вопросы о том, как меня содержат, пять сотрудников тюрьмы облепили со всех сторон. Я старалась отвечать как есть, особых претензий у меня не было, местную еду не ела. Не имеет смысла жаловаться, что спина болит, что кровать жесткая. Потом спросили, как администрация ко мне относится — а там стоит заместитель начальника, оперативники — бред какой-то такое при них спрашивать!

Источник: Автономное действие.
Tags: женские истории
Subscribe
promo femunity april 17, 2017 12:00
Buy for 10 000 tokens
Сообщество FemUnity в Dreamwidth Страница FemUnity в Facebook Страница FemUnity в Вконтакте Открытая группа FemUnity Club в Facebook Сообщество menspeak в Dreamwidth Группа menspeak в Facebook Страница "Женская сила" в Facebook Паблик ВК "Женская Сила" Библиотека…
Comments for this post were disabled by the author