маленький и нежный бот-шизофреник (anavuajna) wrote in femunity,
маленький и нежный бот-шизофреник
anavuajna
femunity

Феминистская литературная критика

Это доклад, подготовленный souris_rousse на основе Торил Мой и её книги "Сексуальная/Текстуальная политика".

1. История

«Вторая волна» феминизма 1960-1980-е годы

Предпосылки: Вторая мировая война. Женщины заменили мужчин в тылу и участвовали в качестве комбантов, медперсонала, обслуживающего персонала в военных действиях. За эти годы общество серьёзно перестроилось. Однако после окончания войны мужчины больше были не согласны с самостоятельностью женщин, тем, что они сами распоряжались своим временем, трудом. Однако полностью убрать женщин из экономики не удалось, и большинство из них продолжили заниматься оплачиваемым трудом вне дома — но либо до замужества, либо вместо оного; иметь одновременно семью и работу было крайне сложным делом, зачастую оказывалось признаком бедности и общего социального небагополучия.

Движение за гражданские права для афро-американцев показала, насколько декларируемо «свободное» американское общество, на самом деле, от этого далеко. Успехи на этом поприще показали, что бороться за себя можно, и, что самое важное, эта борьбы может увенчаться успехом.

Однако, одним из немаловажных факторов  образования «второй волны» феминизма можно считать вытеснение и забвение женщин, которые участвовали в акциях протеста и считали, что имеют право на свою долю признания общего успеха. В рамках движения за гражданские права оказалось, что права половины населения по признаку пола не особенно волнуют тех, кто отстаивает гражданские права по признаку цвета кожи. Таким образом получилось, что феминистки второй волны были в первую очередь политическими активистками.

«Участницы движения за гражданские права были справедливо возмущены, когда черные и белые мужчины — борцы за освобождение негров — начали яростно возражать против распространения тех же либеральных идей на женщин. Высказывания вроде тех, которые позволял себе Стокли Кармайкл в 1966 году: «У женщин в СНКК положение может быть только на спине» или Элдридж Кливер (лидеры освободительного движения). «Женщины? Я полагаю, что их власть лежит в пространстве между ног» (1968), побудили многих женщин уйти из правозащитных маскулиинистски-ориентированных организаций. В других прогрессивных политических движениях (в антивоенном, в марксистских группах разного толка) женщины сталкивались все с тем же несоответствием между декларациями мужчин-активистов о равенстве и их грубым сексизмом в отношении женщин-соратниц. К концу 1960-х годов женщины активно начали создавать собственные группы по борьбе за равноправие, как параллельно, так и в качестве альтернативы другим формам политического движения».

«Второй пол» Симоны де Бовуар, 1949 год. Сплав философии экзистенционализма и марксизма, подробный исторический, социальный и философский анализ положения женщины в обществе, от мифов и легенд до современной для исследовательницы литературы. Она впервые сформулировала то, что позже Кейт Миллет назовёт патриархатом — теорию фундаментального социального неравенства женщины и мужчины.

2. Явление

Перевод книги Симоны де Бовуар «Второй пол», вместе с эссе Вирджинии Вульф «Своя комната» (1928), которое не нуждалось в переводе, в которых (особенно в эссе Вирджинии Вульф, которое имеет своим подзаголовком «Женщины и литература»)) было достаточно много литературоведческих изысканий, оказали решающее влияние на академические круги феминисток «второй волны»  в США. В то время и в том месте основной литературоведческой парадигмой была так называемая «новая критика», которая была разновидностью формалистского подхода к литературе. Исследователи, работающие в этом дискурсе, считали произведение самодостаточным эстетически объектом.

Новая критика считала, что структура и смысл текста тесно взаимосвязаны и их нельзя анализировать по отдельности. Целью Новой критики было сместить фокус литературоведческих исследований обратно на текст, для чего было необходимо убрать из анализа реакцию читателя, намерения писателя и всякий исторический и культурологический контекст, а также, разумеется, всяческие нравоучительный дискурс. Все эти цели были обозначены в книге Джона Кроу Рамса «Критика инкорпарейтед» и исследоании Аллена Тейта «Мисс Эмили и биографисты».

Именно этот формальный подход к литературе противостоял феминисткам, которые решили, в свете новых теорий, заняться собственными литературоведческими изысканиями.

Крайне важным направлением, в котором работали феминистские критики эпохи «второй волны» стало изучение женских текстов, поиск неизвестных ранее или недооценённых писательниц, анализ их произведений и выстраивание собственных литературных теорий.

3. Персоналии

Кейт Миллет «Сексуальная политика» 1970 год.

Книга «Сексуальная политика» состоит из трех глав: «Сексуальная политика», «Исторические предпосылки» и «Литературные размышления». В первой главе представлены теоретические рассуждения Миллетт о природе властных отношений между полами, во второй рассматривается судьба феминистского движения и его противников в XIX и XX веках. Последняя глава иллюстрирует, как реализуется сексуальная политика власти, описанная в предыдущих главах, на примере произведений Д. Г. Лоуренса, Генри Миллера, Нормана Мейлера и Жана Жене. Эта книга положила начало новому феминистскому подходу в литературе как мощному критическому инструменту, с которым нельзя не считаться. То огромное влияние, которое оказала эта работа на последующее развитие феминистской критики в англо-американской традиции, позволяет считать ее «матерью» и предтечей всех более поздних работ в данном направлении. Феминистки 1970-х и 1980-х годов никогда не упускали случая отдать ей должное или же выразить несогласие с новаторским произведением Миллетт. Ее критический подход демонстрирует серьезное расхождение с идеологией Новой Американской Критики, которая в то время по-прежнему сохраняла ведущие позиции в литературных научных кругах. Отважно полемизируя с Новыми Критиками, Миллетт заявляла, что для правильного понимания литературы необходимо изучение социального и культурного контекста. Эта позиция объединяет ее со многими последующими феминистскими критиками, несмотря на расхождения в других вопросах.

Однако самой поразительной чертой критических изысканий Миллетт является та смелость, с которой она прочитывает литературный текст «против шерсти». Ее подход к Миллеру или Мейлеру полностью игнорирует то, что в 1969 году считалось необходимой данью уважения к авторитету и замыслу автора. В своем анализе она открыто выстраивает ракурс, отличный от авторского, и показывает, как именно этот конфликт между читателем и автором/текстом может вскрывать предпосылки, лежащие в основе произведения. Значимость Миллетт как литературного критика заключается в ее непреклонном отстаивании права читательницы утверждать свою точку зрения, в отказе от общепринятой иерархии текста и читателя. Как читательница Миллетт ни покорна, ни благовоспитанна. Ее подход разрушает распространенный образ читательницы/критика как пассивной/женственной потребительницы авторитарного дискурса, именно этим отвечая основным феминистским политическим целям.

Она предлагает следующее определение сексуальной политики: это процесс, посредством которого правящий пол стремится удержать и расширить свою власть над подчиненным полом. Вся ее книга развивает это основное утверждение, риторика направлена на то, чтобы продемонстрировать устойчивость и распространенность этого процесса в культуре.

Как литературный критик Миллетт практически не уделяет внимания формальной структуре литературного текста: она предпочитает чистый контент-анализ. Также без колебаний она утверждает тождественность автора, рассказчика и героя, и поэтому работа изобилует утверждениями вроде «Поль Морель — это, разумеется, сам Лоуренс». Заглавие основного литературного раздела «Сексуальной политики» — «Литературное отражение», казалось бы, предполагает простое теоретизирование на тему связи между литературой и социальными и культурными влияниями, о которых она говорит ранее. Однако Миллетт не удается точно показать, что или как именно отражает литература. Заглавие оставляет читателя в недоумении, утверждая взаимосвязь между литературной и некоей другой средой, — связь, которая ею не определяется и не исследуется.

Таким образом, «Сексуальная политика» вряд ли может служить примером для следующих поколений феминисток-критиков. И даже радикальная критика Миллетт иерархического метода чтения, наделяющего автора почти богоподобным авторитетом над почтительно внимающим читателем/критиком, по-своему ограничена. Миллетт удалось создать свой уникальный иконоборческий способ прочтения лишь потому, что ее исследование посвящено текстам, которые она справедливо считает глубоко отвратительными, написанными авторами-мужчинами и демонстрирующими мужское сексуальное превосходство. Феминистская критика в 1970-х и 1980-х, напротив, выбирала в качестве своих объектов в основном женские тексты. Поскольку Миллетт избегает любых феминистских или женских текстов (за исключением «Виллетт»), ей не приходится сталкиваться с проблемой прочтения женских текстов.

Можно ли читать их при помощи того же блестящего антиавторитарного подхода? Или женщины, читающие женские тексты, должны занимать прежнюю, почтительно-зависимую позицию по отношению к автору? Критика Кейт Миллетт, полностью озабоченная, как мы видим, мерзкими мужчинами, ничем не может нам помочь в этих вопросах.

Элейн Шоуолтер «Их собственная литература»

Элейн Шоуолтер  обращает внимание на «быстротечность женской литературной славы», то есть на то, что писательницы, удостоившиеся славы при жизни, исчезали практически без следа из памяти следующих поколений. Шоуолтер пишет:
«Каждое новое поколение писательниц оказывалось в каком-то смысле без истории, оно должно было заново открывать для себя прошлое, снова и снова формулировать понимание, особенности самосознания женщин. При таком постоянно прерывающемся процессе и нелюбви к самим себе, которая не давала писательницам шанса прийти к коллективному сознанию, кажется невозможным говорить о каком-либо «движении».

В книге «Их собственная литература» Шоуолтер ставит задачу «описать женскую литературную традицию в английском романе от поколения сестер Бронте до наших дней и показать, что формирование этой традиции сходно с формированием любой литературной субкультуры». Расставляя «литературные вехи» «пиков Остин, откосов Бронте, горных цепей Элиот и холмов Вулф» , она выявляет три основных этапа развития, которые считает общими для всех литературных субкультур:
«Сначала идет длительный этап подражания основным формам доминирующей традиции, усвоения норм и критериев искусства, его позиций по отношению к социальным ролям. Второй этап — протест против этих критериев и ценностей и отстаивание прав и ценностей меньшинства, включая требование независимости. И наконец, этап самораскрытия, обращение к себе, освобождение от потребности противостояния, поиск собственной индивидуальности. В отношении к женщинам-писательницам правильно было бы назвать эти стадии: женственная, феминистская, женская (феминная, феминистская, фемальная). Женственный (феминный) этап берет свое начало с появлением в 1840-х годах мужских псевдонимов и завершается с кончиной Элиота в 1880-м; феминистский этап продолжается с 1880-х до 1920-х года; женский (фемальный) —с 1920-х годов длится до наших дней, однако в 1960-х годах, с возникновением женского движения, начинается его новый виток».

Так вкратце выглядит основное содержание экскурсии, проведенной Шоуолтер по просторам британской женской литературы начиная с 1840-х годов. Ее главным вкладом в историю литературы в целом и в феминистскую теорию, в частности является особое внимание к именам забытых или непризнанных писательниц. Немалая заслуга Шоуолтер состоит в том, что с ее легкой руки многие ранее неизвестные писательницы получили известность и признание: «Их собственная литература» — это кладезь информации о малоизвестных женщинах-авторах указанного периода. Эту эпохальную книгу отличают широта эрудиции, огромный энтузиазм и уважение к объекту исследования. Ее недостаток — в другом: в отсутствии теоретических посылок о взаимосвязи литературы и действительности, феминистской политики и литературной ценности.

 «О феминистской поэтике» (Towards a feminist poetics, 1979) и «Феминистская критика в пустыне» (Feminist criticism in the wilderness, 1981 ).

В первой статье Шоуолтер проводит черту между двумя типами феминистской критики. Первый — описывает женщину как читательницу, и Шоуолтер называет его «феминистской критикой». Второй — относится к пишущим женщинам, и Шоуолтер называет его «гинокритикой». «Феминистская критика» имеет дело с работами авторов-мужчин. По словам Шоуолтер, этот критический подход подразумевает «историческое исследование, рассматривающее идеологические постулаты литературных явлений». Подобный «подозрительный» (suspicious) подход к литературному тексту практически отсутствует во втором типе, выделенном Шоуолтер, поскольку среди основных интересов «гинокритики» она называется «историю, темы, жанры и структуры в литературе, созданной женщинами», «психодинамику женского творческого процесса» и «изучение конкретных писательниц и их трудов». Ничто не указывает здесь на то, что критик-феминистка, занимающаяся женщинами-писательницами, должна проявлять что-либо, кроме сочувствующего, нацеленного на поиск идентичности отношения к текстам, написанным женщинами. «Герменевтика подозрения», которая предполагает, что текст это не то, или не только то, чем он кажется, и, следовательно, ищет в тексте подспудные противоречия и конфликты, равно как отсутствия и умолчания, относится, похоже, только к текстам, написанным мужчинами. Другими словами, критик-феминистка должна понимать, что текст, созданный женщиной, получает совсем иной статус, чем «мужской» текст. Шоуолтер пишет:
«Одна из проблем феминистской критики заключается в том, что она ориентирована на мужчину. Если мы будем изучать стереотипные образы женщин, сексизм критиков-мужчин и те немногие роли, которые женщины играют в литературной истории, мы не узнаем, что чувствовали и переживали женщины, а только то, какими мужчины хотели видеть женщин».

Здесь подразумевается, что критик-феминистка не только должна стать «гинокритиком» и изучать женское письмо, именно для того, чтобы понять, «что чувствовали и переживали женщины», но и то, что эти переживания и опыт непосредственно присутствуют в текстах, написанных женщинами.
Иными словами, текст исчезает или становится прозрачной средой, которая позволит ухватить «переживание» (опыт). Такое представление о тексте, передающем истинное «человеческое» переживание, присуще, как мы уже видели, традиционному западному патриархатному гуманизму. В случае Шоуолтер этот гуманистический постулат носит еще и явную окраску эмпиризма. Она отрицает теорию как мужское изобретение, которое применимо только к текстам мужчин  «Гинокритика» освобождается от пристрастия к мужским ценностям и пытается «сосредоточиться... на заново открытой женской культуре». Применение в исследовании женщины-автора и ее творчества антропологических теорий приносит наилучшие результаты в поиске «заглушённой» (muted) женской культуры: «Гинокритика напрямую связана с феминистскими исследованиями в области истории, антропологии, психологии и социологии, которые все вместе развивают теории о женской субкультуре». Другими словами, феминистские критики должны заниматься историческими, антропологическими, психологическими и социологическими составляющими «женского» текста, то есть всем, кроме самого текста. Единственное, чему Шоуолтер придает значение, — это эмпирические, экстра-литературные параметры текста. Эта позиция, в сочетании с ее страхом перед «мужской» теорией и апеллированием к «человеческому» опыту, в результате ставит ее в опасную близость от мужской критической иерархии, патриархатные ценности которой она оспаривает.

В статье «Феминистская критика в пустыне» Шоуолтер склонна развивать те же идеи. Новым компонентом этой статьи становится многословное изложение ее концепции о четырех основных направлениях современной феминистской критики: биологическом, лингвистическом, психоаналитическом и культурном. Хотя мы можем усомниться в правомерности подобного деления теоретического поля, становится очевидным, что Шоуолтер начала признавать важность теории. Она по-прежнему придерживается тезиса о необходимости разделения «феминистской критики» (которую также называет здесь «феминистским прочтением») и «гинокритикой». Феминистская критика, или прочтение, говорит она, это «по сути дела способ интерпретации». И далее: «Сложно ожидать теоретической последовательности от действия [т.е. интерпретации), которое само по себе столь эклектично и всеобъемлюще, тем не менее феминистское прочтение как критическая практика несомненно имеет большую важность» (182). Так она избегает упрямых «мужских» вопросов вроде: «Что такое интерпретация? Что означает чтение? Что такое текст?» Шоуолтер по-прежнему не допускает любого вмешательства «мужской критической теории», объясняя это так: «мы вынуждены от нее зависеть, и она тормозит наше развитие в разрешении наших собственных теоретических проблем» (183). Ее разграничение «мужской критической теории» и «наших собственных теоретических проблем» не обсуждается и не рассматривается в подробностях, нам остается только самим сделать вывод, что, отвергая «белых отцов» — Лакана, Машере (P. Macherey) и Энгельса (183-184), она превозносит культурную теорию, разработанную Эдвином Арденером (Edwin Ardener) и Клиффордом Гирцем (Klifford Geertz), как наиболее перспективную для дальнейших «гинокритических» изысканий. Несмотря на довольно символическую непоследовательность (« Я не... намерена возвеличивать Арденера и Гирца в роли новых белых отцов вместо Фрейда, Лакана и Блума» (205)), она ухитряется смутить этим жестом читателя, проследовавшего за ней до этого места. Должны ли увлеченные «гинокритики» использовать «мужские» теории или нет? Окончательный ответ Шоуолтер на этот вопрос откровенно уклончив, она прибегает к сомнительному противопоставлению «теории» (theory) и «(по)знания» (knowledge): «Никакая теория, самая замысловатая, не может заменить глубокого и всеобъемлющего познания женских текстов, которые создают основной предмет нашего осмысления» (205). Но какое же «(по)знание» может существовать без теоретических посылок?

Итак, мы вернулись к тому, с чего начали: отсутствие необходимой теоретической школы феминистской критики стало серьезной проблемой. Чрезмерное теоретизирование помешает нам достичь «глубокого и всеобъемлющего познания женских текстов», которое сама Шоуолтер так явно демонстрирует в «Их собственной литературе». Ее страх перед текстом и его проблематичностью вполне оправдан, поскольку любое реаль-ное вхождение в данное исследовательское поле рискует обнажить скрытую взаимосвязь между эмпирической и гуманистической версией феминистской критики и мужской академической иерархией, которой она обоснованно сопротивляется.

Я постараюсь вкратце обрисовать суть данной проблемы. Гуманист верит в литературу как в первостепенный инструмент воспитания: читая «великие труды», ученик становится более достойным человеком. Великий автор велик, потому что он (порой даже она) сумел передать истинное видение жизни; роль читателя или критика заключается в том, чтобы почтительно вслушиваться в голос автора, звучащий сквозь текст. Литературный канон «великой литературы» обеспечивает, чтобы будущим поколениям передавался именно этот «показательный опыт» (выбранный буржуазными критиками-мужчинами), а не те неправильные, не репрезентативные опыты, которые можно обнаружить в большинстве женских, этнических и пролетарских произведений. Англо-американская феминистская критика объявила войну этой самодовольной канонизации мужских ценностей среднего класса. Но она редко подвергала сомнению само понятие подобного канона. В конечном итоге целью Шоуолтер становится создание отдельного канона женского письма, а не отказ от всех канонов. Но новый канон не может быть менее жестким, чем прежний. Задача феминистских критиков вновь сведется к тому, чтобы тихо сидеть и слушать голос учительницы, которая поведает ей об истинном женском опыте. Феминистской читательнице не дозволено выступить против этого женского голоса; женский текст правит с тем же деспотизмом, что и прежний мужской текст. Как бы в компенсацию за послушание, феминистке-критику будет разрешено заняться переоценкой «мужской» литературы, если только она сумеет сдержатьсвой критицизм в отношении писательниц-женщин. Но если рассматривать текст как процесс означивания, а письмо и чтение понимать как производство текста, вполне возможно, что даже тексты, написанные женщинами, подвергнутся непочтительному анализу феминистских критиков. И если такое случится, очевидно, что шоуолтерские «гинокритики» столкнутся с острой дилеммой, оказавшись между «новыми» феминистками с их «мужскими» теориями и мужчинами — гуманистами и эмпириками с их патриархатной политикой.

Ограниченность подобной концепции феминистской критики становится особенно очевидной, когда она сталкивается с женским произведением, которое отказывается соответствовать гуманистическим ожиданиям, которое не стремится отобразить истинный реалистический «человеческий» опыт. Не случайно англо-американская феминистская критика занималась преимущественно литературой, созданной в великий период расцвета реализма между 1750 и 1930 годом, отдавая особое предпочтение Викторианской эпохе

Андреа Дворкин

Андреа Дворкин являлась одной из самых ярких женщин-риторов XX века. Её речи немедленно разлетались на цитаты, которые, впрочем, как и все запоминающиеся высказывания, использовались людьми по собственному исключительно разумению, и часто — против женщины, которая их, собственно, и придумала.

Также она оставила значительный след в истории феминистской литературной критики своей книгой «Сношение» 1987 года.
В этой книге Дворкин продолжает разрабатывать свой начатый в более ранних работах анализ порнографии и гетеросексуального секса как такового.

Основными литературными произведениями, которые разбирает Анреа Дворкин, становятся «Крейцерова соната», «Мадам Бовари» и «Дракула», однако писательница привлекает для своих изысканий также религиозные тексты, законодательные акты и, собственно, порнографию.
Она отстаивает позицию, что описание сношения в главенствующих дискурсах искусства и культуры акцентируют всё своё внимание на гетеросексуальном половом акте как единственной или самом правильной форме секса. Они описывают соитие таким образом, что насилие и жестокость становятся в центре эротизма, и что они часто объединяют это с мужским презрением, мужским отвращением или даже убийством «плотской женщины».
Подобного рода описания, утверждает Дворкин, лишь укрепляют маскулинно-центристский и принуждающий взгляд на сексуальность. Реальные условия жизни женщин и описанные выше взгляды на сексуальность, объединившись, делают гетеросексуальное сношение центральной частью мужского доминирования над женщинами, которое переживается как форма оккупации, и при этом ожидается, что оно будет приносить женщине удовольствие и определять признание обществом за нею статуса женщины вообще.

Так, например, в своём анализе «Крейцеровой сонаты» Дворкин, проведя обзор дневниковых записей Льва Толстого и Софьи Андреевны, а также некоторых их писем, определяет произведение как автобиографическое. Это позволяет исследовательнице проводить параллели между биографией автора и событиями повести, однако она не отождествляет автора с героем.

«Отвращение Толстого к женщине как таковой тоже не является современным. Теперь это отвращение буквальное и прямое: оно направлено в особенности против ее гениталий, а также груди, а также ее рта, который недавно стал восприниматься, как сексуальный орган. Это марш ненависти к пизде. У женщины нет человеческого измерения, нет человеческого значения. Это отвращение не требует ни объяснений, ни рациональности. У нее нет внутренней жизни, нет человеческого резонанса; ей не нужно человеческое толкование. Ее плоть ненавистна; она – только плоть и ничего больше. Ненависть автоматическая, без индивидуации человека, без напыщенной философии или пешеходной эмоциональной амбивалентности. Отвращение самоочевидно оправдано физической природой самого предмета; отвращение – атрибут предмета. Для мужчины отвращение сексуально интенсивно, сосредоточено на гениталиях, сексуально солиптично, без какого либо критичного или морального самосознания. Фотография того, чем она является, раскрашена в розовый цвет; камера передает ее как мертвую вещь; это фотография забальзамированного трупа. Современный писатель делает это словами: раскрашивает вещь, трахает ее, убивает ее.

Толстой в своей повести помещает свое отвращение не в женское тело, не в ее неотъемлемую природу, но в сношение, в природу сношения: что это значит; неравноправие полов присуще этому; это болезненные последствия для достоинства и самооценки мужчин. Анализ крайне андроцентричен; но, все же, повесть предлагает, что отвращение не просто заслужено жертвой. Отвращение, настаивает Толстой, требует проверки и в конечном итоге отказа; половой акт, который вызывает его, должен быть устранен. Радикальные социальные изменения, которых требует Толстой в этой повести – конец полового сношения – это сдержанный отказ от гиноцида: чтобы перестать убивать женщин, как он говорит, мы должны перестать их трахать. «Крейцерова соната» была подвергнута государственной цензуре, потому что она противостояла сношению, особенно в браке».

Tags: гендерные исследования, женская идентичность, женские персонажи, женщины в литературе, литература, фем_искусство, фем_книги, фем_критика
Subscribe
promo femunity april 17, 2017 12:00
Buy for 10 000 tokens
Сообщество FemUnity в Dreamwidth Страница FemUnity в Facebook Страница FemUnity в Вконтакте Открытая группа FemUnity Club в Facebook Сообщество menspeak в Dreamwidth Группа menspeak в Facebook Страница "Женская сила" в Facebook Паблик ВК "Женская Сила" Библиотека…
Comments for this post were disabled by the author