Вики Энжел (Вики Энжел) wrote in femunity,
Вики Энжел
Вики Энжел
femunity

Categories:

"Как я была принцессой" Жаклин Паскарль

Наткнулась недавно на одну интересную книгу про жизнь австралийской женщины, вышедшей замуж за мусульманина королевской крови из Малайзии. Книга, как уже упомянула, весьма интересная и очень познавательная. Я бы посоветовала ее прочитать всем женщинам, которые все еще носят розовые очки, а также всем, кто продолжает наивно верить, что ислам-это религия добра и мира. История, описанная в книге, не выдуманная, она, к сожалению, имела место быть в реальности. Приведу некоторые отрывки из книги: "Чуть лучше познакомившись с постулатами мусульманской веры и с Кораном в толковании Али, я поняла, что подобная щепетильность требовалась вовсе не для того, чтобы защитить мое доброе имя, а для того, чтобы защитить от меня самого Али. Согласно учению ислама, сообщил мне он, женщины являются не только более слабым, но и более склонным к пороку полом, что объясняется отсутствием у них твердых моральных устоев и низко развитым интеллектом. На одном из уроков, проходившем в присутствии Мак, он с удовольствием распространялся о том, что всем женщинам от рождения свойственно пристрастие к греху и разврату, с которым и призвано бороться религиозное образование. Аллах, продолжал он, позволил женщинам появиться на свет только для того, чтобы служить высшим существам – мужчинам, и, помня об этом, они должны демонстрировать покорность, бороться со злом в себе и стыдливо прятать свои тела, созданные для греха.

Другими словами, он явно считал женщин безмозглыми, ходячими секс-машинами, готовыми перемолоть любого мужчину, и неизбежным злом, существующим лишь для того, чтобы продолжать род мужа и обеспечивать ему некоторые бытовые удобства. Один лишь взгляд на обнаженное женское колено может лишить мужчину разума, прядь волос – вызвать немедленную эрекцию, запах запрещенных духов – вообще стать причиной гибели исламского общества, и одному Аллаху известно, до чего может довести зрелище обнаженного женского плеча.

Больше всего поражало меня то, что Че Гу Али, сын крестьянина, невежественный во всем, кроме Корана и религиозных арабских текстов, считался в королевской семье ученым мудрецом и арбитром почти по всем вопросам. Он обучался в Каирском Исламском университете, для поступления в который не требовалось ни интеллекта, ни эрудиции, ни умения говорить или спорить. Насколько мне известно, в частности из рассказов Али, в университете они никогда не пытались анализировать исламскую доктрину, задавать вопросы или самостоятельно искать на них ответы. Мерилом успеваемости там служили знание Корана и слепая вера. Сомневаться, задавать вопросы или хотя бы трактовать Коран с точки зрения двадцатого века считалось там кощунством. Для постижения ислама, как понимали его в Малайзии и в особенности в королевской семье, не требовалось пытливого ума. Коран надо было учить наизусть, а не стараться понять."

"Че Гу Али и сам не разбирался в значении тех арабских слов, которым обучал меня, а я, будучи новообращенной и к тому же женщиной, не имела права задавать ему вопросы. К тому же мой учитель твердо верил в то, что все сомневающиеся отправляются прямиком в ад.

Через несколько недель, однако, я и сама начала потихоньку разбираться в системе мусульманских ценностей. Просто говоря, ее можно назвать системой «плюсов и минусов», сумма которых на момент смерти составляет итог человеческой жизни. Плюсы даются за добрые дела: соблюдение постов, молитвы, скромность, смирение (искреннее или напускное), благотворительность и самоотречение. Все вместе эти плюсы называются парлар, и именно они становятся решающим фактором для попадания в рай. Минусы даются за грехи: жадность, ношение парика, злословие, занятия черной магией, прелюбодеяние, ложь, обман и множество других. Сумма минусов называется дозар. В момент смерти парлар может перевесить дозар или наоборот. Однажды разобравшись в этом, я потом нередко наблюдала, как члены королевской семьи старательно накапливают «плюсы» в надежде, что в решающий день их окажется больше, чем «минусов».

Мусульманский рай, судя по описанию Че Гу Али, представлял собой сад наслаждений, населенный практически нагими, волоокими гуриями – секс-ангелами, готовыми удовлетворить любое желание мужчин, которым посчастливилось попасть туда. Однако я не слышала, чтобы равноценным образом поощрялись и добродетельные женщины. В аду же все существующее на свете зло тысячекратно усиливалось и обрушивалось на головы несчастных грешников в виде непрекращающихся ни на минуту пыток.

У моей свекрови, помимо общепринятого, имелся и свой список «минусов», которые неминуемо должны были привести злополучного грешника в ад. Подобная судьба грозила: мужчине-мусульманину, надевающему на себя любые золотые или серебряные украшения, мусульманину или мусульманке, которым досталось имя, не упоминаемое ни в Коране, ни в других исламских текстах, мусульманину или мусульманке, осмелившимся молиться, не помыв предварительно анальное отверстие, и – самое страшное! – мужчинам, носящим какое-либо украшение вокруг шеи; Мак утверждала, что именно за это украшение грешника схватят, когда будут тащить в адское пламя.

Гены тоже играли немалую роль в вопросе допуска в рай. И Бахрин, и Че Гу Али были совершенно уверены, что у евреев нет ни малейшей надежды на спасение и они обречены вечно гореть в аду. Бахрин оказался таким ярым антисемитом, что даже сжег несколько моих книг, написанных писателями-евреями. При этом он предпочел забыть о том, что моя прабабушка с материнской стороны, хоть и исповедовала католицизм, по рождению принадлежала именно к этой расе, а следовательно, по иудейским законам, еврейкой была и я. Правда, однажды получив от Бахрина пощечину за попытку защитить евреев, я трусливо решила не напоминать ему об этом. Инстинкт самосохранения оказался сильнее гордости.

Чем дольше мы жили в Малайзии, чем больше Бахрин осваивался в роли мусульманина и гражданина исламского государства, тем охотнее он демонстрировал свою ненависть к евреям, китайцам и индусам. Он отзывался о Холокосте как о блестящем примере государственной мудрости и сожалел только, что Гитлеру не удалось пойти дальше и стереть с лица земли всех американских евреев. Он открыто сочувствовал террористическому крылу Организации освобождения Палестины и пренебрежительно называл индусов, проживающих в Малайзии, келингами – слово, в котором содержался намек на то, что впервые они появились здесь в качестве рабов на каучуковых плантациях. О малайских китайцах он отзывался только как о «грязных собаках» и «азиатских евреях».

Бахрин упорно пытался обучить меня и другим премудростям, которые сам усвоил еще в детстве, во дворце султана. Самое главное в жизни, уверял он, это «не терять лицо». Снова и снова муж настойчиво внушал мне, что даже своему злейшему врагу ни в коем случае нельзя демонстрировать свою ненависть, а если он придет к тебе в дом, его надо встретить как дорогого гостя. Рецепт хорошей мести, учил меня он, в том, чтобы улыбаться и выжидать подходящего момента для того, чтобы уничтожить своего врага. Даже если это займет пятьдесят лет. Эту же тактику, по мнению Бахрина, следовало применять к индусам и китайцам. Его принципом было: «Используй их, пока можешь, а потом выброси».

Слушая его, я невольно задумывалась о том, каким образом он собирается использовать меня и что будет, когда я стану ему не нужна."

"Я выскочила на открытую веранду и стояла там, любуясь тем, как дождь смывает пыль с цветов и деревьев, и жадно вдыхая мгновенно посвежевший воздух. Мне еще никогда не приходилось видеть такого ливня. Он колотил по пересохшей земле с отчаянной силой, как будто понимал, что иначе не сможет ее промочить. Я высунула руку из-под крыши и удивилась, какая теплая вода льется с неба. Не в силах больше сдерживаться, я выскочила в сад и, смеясь от восторга, танцевала под струями воды, моментально промокнув до последней нитки. Впечатление было такое, будто я танцую под теплым водопадом. Я не чувствовала ни холода, ни надвигающейся опасности, только удивительную свободу и счастье, какого не испытывала никогда раньше. И вдруг все кончилось: железная рука схватила меня за шею и грубо втащила обратно в комнату, прочь от моего мокрого счастья. Из-за шума дождя я едва слышала голос Бахрина, выкрикивающего ругательства. Только сейчас я заметила, что большинство обитателей соседних домов и их слуги тоже вышли на веранды и с интересом наблюдали за моими безумными танцами под дождем.

Никогда больше за время моей жизни в Тренгану я не позволяла эмоциям выплеснуться наружу, как в тот раз. Я знала, что платить за это придется унижениями и обидой, и у меня тогда еще не хватало смелости или уверенности в себе, для того чтобы наплевать на кажущиеся мне нелепыми условности.

Тот танец под дождем в итоге дорого обошелся мне: в качестве наказания мне пришлось навсегда распрощаться со своим «китайским элементом». Бахрин потребовал, чтобы я предъявила ему для инспекции все мои только что распакованные сокровища. К этой стопке памятных вещиц пришлось по его настоянию прибавить и маленькую старинную фигурку Будды, которую я всегда носила на цепочке на шее. Эту фигурку завещал мне отец, который и сам носил ее до самой смерти. Этот Будда был единственной ниточкой, связывающей меня с отцом; он не имел для меня никакого религиозного значения, как и красное шелковое одеяло, расшитое драконами и птицами, и две китайские картины на шелке. Но Бахрин постановил, что все это следует сжечь на костре, разведенном на заднем дворе, вместе с некоторыми моими нарядами, который он счел неподобающими для хорошей мусульманки. Забавно, что именно этими чересчур смелыми блузками, юбками и вечерними платьями Бахрин как раз больше всего восхищался в то время, когда ухаживал за мной.

Дым от костра окутывал сад, а муж объяснял мне, что это «весенняя чистка» производится для моей же собственной пользы: теперь я стану свободной от всех «нечистых» западных и китайских влияний и смогу полностью погрузиться в свою новую жизнь и религию. Я не могла выговорить ни слова ему в ответ; я только стояла, крепко обхватив себя руками, и наблюдала, как превращается в пепел все, что связывало меня с отцом.

При этом принадлежащая Бахрину коллекция журналов «Плейбой», запрещенных в Малайзии как порнография, так и лежала «неочищенной» в нижнем ящике его письменного стола под томами Корана и сводом исламских законов. Он без всякого колебания дал таможенным чиновникам взятку в виде трех журналов, для того чтобы они не мешали ему провезти остальные. В тот день я начала привыкать к системе двойных стандартов."

"Но еще раньше мне пришлось привыкнуть к тому, что моя частная жизнь не принадлежит больше мне самой – явление, очень характерное для культуры Малайзии. Даже наш семейный быт подчинялся правилам и установкам ислама, требованиям королевской семьи и их постоянной и, похоже, врожденной потребности все знать.

Моя свекровь, Тенку Залия, жила в соседнем с нами особняке. Окна нашей спальни выходили прямо на террасу, где она в компании сестер и слуг проводила целые дни за чаем и разговорами. Естественно, она немедленно узнавала обо всем, что происходило в нашем доме. Вскоре после того как мы переехали в Малайзию, свекровь и ее подруга Че Гу Гайан, религиозная наставница, немного говорившая по-английски, зазвали меня к себе и прочитали лекцию о краеугольных камнях мусульманского брака, одним из которых является гигиена.

Моя главная обязанность, объяснили они мне, – всеми возможными способами ублажать своего супруга. Если он заявит, что луна зеленая в красный горошек, я должна согласиться. Если ему в два часа ночи понадобится массаж ступней, я должна удовлетворить его прихоть со счастливой улыбкой. Я никогда не должна отказывать ему в сексе ни по какой причине, кроме менструального цикла, потому что женщина во время месячных по исламской традиции считается грязной, а кроме того, они верили, что мужчина, испачкавшись менструальной кровью, подпадает под власть жены. Я должна быть хорошей женой, всегда веселой, всегда готовой порадовать мужа его любимыми блюдами. И, самое главное, я должна как можно быстрее забеременеть, чтобы доказать, что он не зря на мне женился. И еще мне следует поменьше болтать: мужчины предпочитают женщин, которые говорят, только когда их спрашивают. Что же касается гигиены, всем должно быть ясно, что я очень аккуратная женщина. После полового акта, учили они меня, необходимо тщательно вымыться всей – от пальцев на ногах до последнего волоса на голове. То же самое должен сделать и мой муж. Свекровь упрекнула меня за то, что, как ей стало известно, я не подмываюсь каждый раз после того, как воспользовалась туалетом. В малазийском обществе такое поведение считается неприемлемым, добавила она с улыбкой. Чтобы добыть эти сведения, ей пришлось дежурить под окном нашей ванной и слушать, не раздастся ли шум воды из гигиенического душа, специально подведенного к унитазу, перед тем как я спущу воду. Это очень дурная привычка, свидетельствующая о неряшливости, продолжала Тенку Залия, и, хоть они готовы простить меня, делая скидку на мое варварское западное воспитание, с этого дня я все-таки должна прекратить пользоваться туалетной бумагой, которая, несомненно, является помехой на пути к Аллаху.

Все эти перлы мудрости были сообщены мне заговорщицким шепотом, словно две дамы оказывали мне величайшую услугу, наставляя на путь, ведущий к семейному счастью. Тенку Залия, или Мак, как я теперь стала ее называть, заверила меня, что не сделала бы большего и для собственной плоти и крови, если бы Аллаху угодно было наградить ее дочерью. Она призналась, что сначала с большим сомнением относилась к намерению Бахрина жениться на мне, но сейчас твердо решила поддерживать и помогать мне во всем. Как я могла после этого не выразить свекрови благодарность за такую заботу и не пообещать, что теперь стану жить по ее правилам?"

"Через пару часов я заметила в массе танцующих знакомое лицо. Бахрин потягивал свой баккарди с колой, и я, сказав ему, что хочу поздороваться с приятелем, пошла на другой конец зала, с трудом пробираясь через танцпол. Подойдя поближе, я увидела, что не ошиблась: это действительно был мой друг Саймон, с которым мы не виделись почти два года. Мы обнялись, и я поцеловала его в щеку, а потом коротко рассказала о своем замужестве, работе и решении отказаться от занятий балетом.

Мы поболтали с ним всего несколько минут, но когда я вернулась за наш столик, то обнаружила, что Бахрин буквально вне себя от злости. Он грубо схватил меня за руку и потащил к лестнице, ведущей на первый этаж, обзывая по дороге шлюхой и проституткой. На площадке мне удалось вырваться и развернуться к нему лицом, и я тут же получила одну, а потом и вторую пощечину, настолько сильную, что упала на колени. Совершенно не понимая, чем вызвана такая ярость, я попыталась понять что-то в потоке оскорблений, которыми Бахрин осыпал меня. Он называл меня шлюхой и «маленькой гадкой сукой», которая позорит его в присутствии семьи.

– Только шлюхи бросаются на шею незнакомым мужчинам и целуют их на глазах у всех! – крикнул он мне вслед, когда я бросилась вверх по лестнице.

– Ты говоришь о Саймоне? – Я остановилась и опять повернулась к нему лицом. – Но я знаю его с десяти лет. Я дружила с пятью его сестрами, – постаралась объяснить я.

– Ты такая же грязная австралийская шлюха, как все, что собрались здесь! – продолжал обличать Бахрин, словно не слыша меня.

Я никак не могла понять, почему то, что я и все в Австралии привыкли считать обычными, вежливыми и дружелюбными отношениями между двумя приятелями, стало вдруг грязным и непозволительным.

– Но я не сделала ничего плохого, Бахрин! Саймон – мой старый друг, и к тому же он гей, – уговаривала я мужа, но тот по-прежнему ничего не слышал. Крепко держа за руку, он протащил меня через фойе ночного клуба и под любопытными взглядами других посетителей грубо вытолкал на Кинг-стрит, а там остановил такси и запихал меня в него. Мы уехали, оставив его родственников в клубе. Я плакала на заднем сиденье и старалась отодвинуться как можно дальше от Бахрина, а он только молчал, яростно поглядывал на меня и сжимал подлокотник с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев. Едва за нами закрылась дверь дома, он опять начал осыпать меня оскорблениями; я была «бесполезной, тупой сукой, ничтожеством». Он орал на меня, пинал мебель, сбросил на пол все книги с полки и все карандаши и ручки со своего письменного стола. Сжавшись в комочек, я забилась в угол кабинета и с ужасом наблюдала за ним оттуда.

Я больше не могла выносить всего этого. Не могла выносить его злости и крика. Я боялась, что он никогда не перестанет, и не знала, как заставить его замолчать. Внезапно я вспомнила, какой сегодня день – Хари-Рая, конец поста и месяца рамадан, день, когда мусульмане обязаны прощать все грехи и нанесенные им обиды.

На четвереньках я подползла к Бахрину, прикоснулась лбом к его туфлям и попросила прощения за все, чем невольно прогневила его в святой день Хари-Рая. Всхлипывая, я произнесла традиционную формулу покорности: «Сайа мааф захир дан батин» – и испытала огромное облегчение, когда Бахрин вдруг прервал свою гневную тираду, начал дышать ровнее и немного успокоился. На всякий случай я, оставаясь на полу, все-таки постаралась отодвинуться подальше от него. Бахрин наклонился ко мне, и я испуганно вздрогнула, но он только взял меня за локоть и заставил подняться. Теперь в знак уважения ты должна поцеловать мужу руку, – холодно велел он.

Я подчинилась, надеясь, что теперь он совсем успокоится. Так и вышло. Бахрин окончательно сменил гнев на милость и улыбнулся мне, а я замерла, не зная, чего ожидать дальше. Следующие его слова поразили меня.

– Дорогая, ты должна думать, прежде чем сделать что-то, что может рассердить меня, – спокойно и даже ласково сказал он. – А я должен сердиться на тебя, когда ты совершаешь ошибки. Иначе ты никогда не научишься.

К этому моменту у меня оставалось только одно желание – любой ценой сохранить мир. Мне было очень страшно; я, запинаясь, бормотала извинения и чувствовала себя так, будто балансировала на туго натянутой, тонкой проволоке: с одной стороны, я надеялась, что мое раскаяние будет благосклонно принято, но в то же время готовилась к новому взрыву неудовольствия, в случае если оно не покажется Бахрину достаточно искренним. А в глубине души при этом я презирала и ненавидела себя за то, что у меня не хватило смелости дать мужу отпор, а его за то, что он заставляет меня извиняться за преступление, которого я не совершала."

"Ну вот я и замужняя женщина. Я улыбнулась своему отражению в зеркале и вытащила шпильки, удерживающие волосы на макушке.

Бахрин ушел в ванную, дав мне время переодеться в шелковую, нежно-розовую ночную рубашку и пеньюар с кружевными вставками, которые я купила специально для нашей первой ночи. Комплект стоил целое состояние, но я не пожалела денег: мне хотелось быть самой красивой для Бахрина.

Наконец он вышел из ванной в легкой пижаме и, не говоря ни слова, уставился на меня так, точно видел впервые. Я почувствовала себя неловко, будто меня оценивал незнакомец.

Потом Бахрин улыбнулся, но выражение его глаз оставалось холодным.

Стараясь развеять странное напряжение, я поднялась со стула и протянула к нему руки. Он подошел ко мне совсем близко и, положив ладонь на мой затылок, запрокинул мне голову, как мне показалось, для того чтобы поцеловать. Я немного расслабилась, когда услышала его шепот:

– Моя красавица-жена…

Вдруг его пальцы с силой впились мне в волосы, он несколько раз обмотал их вокруг руки, резко потянул вниз и выкрикнул мне прямо в лицо:

– Теперь ты принадлежишь мне, ты это понимаешь? Ты принадлежишь мне!

– Пожалуйста, не надо! Мне больно, милый, – взмолилась я и попыталась освободиться.

В ответ на это он заставил меня еще сильнее запрокинуть голову, а другой рукой грубо схватил за запястье.

– Это не смешно! Пожалуйста… Мне больно! Отпусти меня, – продолжала упрашивать я.

– Я могу делать с тобой все что угодно. Ты принадлежишь мне! – прошипел он мне в ухо и изо всех сил толкнул меня на кровать так, что я упала на спину.

Я начала всхлипывать, но Бахрин дал мне пощечину и приказал замолчать. Он схватил мои руки и заломил их у меня над головой, а потом начал срывать с меня ночную рубашку, безжалостно разрывая тонкое кружево. Он обращался со мной так, словно я была не его любимой женщиной, а неодушевленной вещью. Резной край кровати больно врезался мне в спину, и я застонала и еще раз попросила отпустить меня. Вместо ответа он еще несколько раз ударил меня по лицу и грубо приказал заткнуться.

А потом он с силой вошел в меня и начал насиловать. Мне казалось, я слышу свой беззвучный крик: «Все должно было быть совсем не так!»

Я плакала, но не смела позвать на помощь. Огласка и позор пугали меня еще больше, чем необъяснимая ярость Бахрина.

– Пожалуйста, перестань, мне больно, – умоляла я, но он не слышал и не останавливался.

Снова и снова он входил в меня, будто разрывая пополам, и при этом безостановочно шептал в ухо, что теперь я принадлежу ему, что я его жена, его красавица-жена. У меня это не укладывалось в голове. Я больше не видела лица, нависшего надо мной. Весь окружающий мир превратился в сгусток боли, унижения и страха.

Закончив, Бахрин грубо столкнул меня на пол и, сказав, что я похожа на чучело, велел привести себя в порядок. У него было холодное и жесткое выражение лица человека, который только что выполнил необходимую, но неприятную работу. Я не могла сказать ему ни слова, мозг отказывался служить, мысли путались и меня сильно тошнило. Едва добравшись до ванной, я наклонилась над унитазом, и меня вырвало.

Потом я умылась и, превозмогая непрекращающуюся тошноту, посмотрелась в маленькое зеркало над ванной: на щеках остались отпечатки ладоней, а на запястьях – красные следы его пальцев. Собственное тело казалось мне чужим и грязным. Я осторожно провела рукой по спине и нащупала ссадины там, где в нее впивался острый, резной край кровати. Ночная рубашка, купленная в предвкушении медового месяца, была изорвана в клочья, как и все мои надежды."

"Это случилось в один невыносимо жаркий день примерно за месяц до того, как я узнала о своей беременности. У нас гостил раджа Ахмад, отец Бахрина, и по этому поводу к ланчу я заказала его любимого краба с перцем чили. Бахрин и Абах (то есть отец, как я теперь называла его) должны были после пятничной молитвы вернуться из мечети примерно к часу дня. Под тудум-саджи, плетеным навесом из ротанга, уже был накрыт стол, а в кувшины с напитком из сиропа шиповника и молока положен лед.

К трем часам дня они так и не появились. К половине пятого краб, оставленный на жаре, безнадежно испортился, а к половине шестого я уже не только злилась на Бахрина, но и начала беспокоиться. В шесть часов пришли в негодность и приготовленные мною десерты, а я, чтобы успокоиться, решила прогуляться по саду и именно тогда заметила БМВ Бахрина, припаркованный в саду у тети Зейны, через два дома от нас.


Вот тогда-то, придя в ярость, я повела себя совсем не так, как подобает восточной женщине и хорошей мусульманке. Я бросилась в дом к тете Зейне и обнаружила там их обоих: муж и его отец дремали на диванах после сытного ланча, остатки которого еще не убрали со стоящего здесь же стола. Я растолкала Бахрина и объявила ему, что они с отцом – бессовестные эгоисты и что воспитанные люди так себя не ведут. Он вскочил на ноги и пошел вслед за мной к выходу, а я продолжала кричать, что я весь день прождала их дома и им это было известно, что именно по их требованию я приготовила этого чертового краба и что они могли хотя бы позвонить мне, так как отлично знают, что по их дурацким обычаям я не могу съесть ни кусочка, пока не поели мужчины. Именно в этот момент Бахрин и ударил меня кулаком. Я упала на бетонный пол, а когда попыталась подняться, он отвесил мне тяжелую пощечину, а левой рукой схватил за волосы. Только тут я поняла, какую глупость только что совершила. Охваченная праведным гневом, я на минуту забыла о том, как опасно провоцировать Бахрина.

Невзирая на мои крики и сопротивление, он за волосы протащил меня по саду тети Зейны и через разделяющую дома дорожку в наш дом. По дороге он продолжал осыпать ударами мои руки, голову и спину и пинал по ногам каждый раз, когда я делала попытку встать или вырваться. Когда мы добрались до спальни, он швырнул меня на пол, запер дверь, положил ключ в карман и плотно задернул занавески на окне. Я рыдала и умоляла его отпустить меня домой, в Австралию, а Бахрин повторял, что я принадлежу ему, что мой дом теперь – Малайзия и что он мой хозяин и никогда не позволит мне уехать. Все больше распаляясь, он называл меня всеми известными ему грязными именами, говорил, что я никчемная шлюха и что я назло ему не хочу забеременеть. Еще он кричал, что я глупа и беспомощна, что я и дня не выживу без него, что я сумасшедшая и все узнают об этом, если я стану рассказывать, как он меня бил. Мне казалось, что это продолжалось несколько часов. Я по-прежнему плакала и просила его отпустить меня домой. Наконец он последний раз ударил меня ногой и, пообещав, что еще продолжит, ушел, а меня запер в темной спальне.

Я боялась, что он вернется, и не решалась включить свет. Мне было ясно, что все жители «дворцовой деревни» наверняка слышали мои вопли и просьбы о помощи, но никто и не подумал хотя бы зайти и поинтересоваться, в чем дело. Я знала: что бы ни случилось, семья всегда будет на стороне Бахрина, а я для них всегда останусь лишь чужачкой, ходячей утробой. Я понятия не имела, что делать дальше. У меня не было ни паспорта, ни денег, ни друзей, которым я могла бы пожаловаться на Бахрина. Мне все равно никто не поверит, а если и поверит – что пользы? По исламским законам он имеет полное право бить меня, если только от этих побоев не остается следов на лице."
Tags: гендерное насилие, дискриминация, домашнее насилие, женщины в мире, женщины в религии, ислам, контроль над внешним видом, контроль над сексуальностью, манипуляции, мизогиния, насилие, от первого лица, отношения, патриархат, патриархат в действии, рабство, религия, сексизм, семейные отношения, эмоциональное насилие, эмоциональное обслуживание
Subscribe
promo femunity апрель 17, 2017 12:00
Buy for 10 000 tokens
Сообщество FemUnity в Dreamwidth Страница FemUnity в Facebook Страница FemUnity в Вконтакте Открытая группа FemUnity Club в Facebook Сообщество menspeak в Dreamwidth Группа menspeak в Facebook Страница "Женская сила" в Facebook Паблик ВК "Женская Сила" Библиотека…
Comments for this post were disabled by the author